КВИНТ ГОРАЦИЙ ФЛАКК • ПЕРЕВОДЫ И МАТЕРИАЛЫ
CARM. ICARM. IICARM. IIICARM. IVCARM. SAEC.EP.SERM. ISERM. IIEPIST. IEPIST. IIA. P.

переводчики


У некоторых переводчиков есть две или три версии перевода одного текста. В собрание включены все версии, в которых отличны минимум три строки. Если отличны только одна или две строки, приводится версия, которая считается более поздней.

Переводчики → Водовозов В. И., 4 перев. [убрать тексты]


serm. i iii omnibus hoc vitium est cantoribus, inter amicos...


Общий у всех уж певцов есть порок, что между друзьями
петь никогда не станут по просьбе. Напротив, готовы
пеньем замучить, когда их не просят. Сардинец Тигеллий
этим вполне обладал. Моли сам Цезарь могучий
5 именем дружбы своей и отцовской  а петь не заставит.
Вдруг явилась охота: пищит он от яиц до яблок:
«Бахус, о Бахус!» на разные тоны то громко, то нежно.
Вот уж был человек, ни в чем на себя не похожий;
часто, бывало, бежит он, как будто враги его гонят,
10 часто идет как в процессии длинной  то выведет разом
двести рабов за собою, то десять; порой принимает
тон величавый, как царь иль тетрарх, а после смиренно
вдруг он начнет: «О, был бы мне только столик треножный,
чистая соль в черепке, да пусть хоть и грубая тога
15 тело мое защитить от холода  я и доволен!»
Дай же этому скромнику, малым довольному, сотни,
тысячи тысяч  дня не пройдет, и гроша не увидишь!
Целую ночь он не спит, а днем без просыпу дрыхнет.
Вряд, говорю, другого подобного встретишь... Пожалуй,
20 Мне тут кто-нибудь скажет: «А сам ты, небось, без порока?»
  Нет, их имею и я, да другие и меньшие, может!
Мэний честил за глаза однажды Новия  кто-то
вдруг и заметил ему: «Дружище, лучше припомни,
сам-то каков, ведь все уж тебя мы знаем отлично!»
25   «Знаю и я, да прощаю себе», ответствовал Мэний.
Вот самолюбье бесстыдное, пошлое! Стоит вниманье
нам на него обратить. Близорук к своим ты порокам 
что ж к недостаткам друзей у тебя столь острое зренье,
как у орла иль змеи эпидаврской. Смотри же: обратно
30 будут они и твои пороки выискивать так же.
Друг твой немного горяч, не совсем он может приятен
тонкому этих людей обонянью, смешон, потому что
он не по моде обстрижен, тогу свою по-мужицки
вздернул на плечи, башмак у него на ноге развязался...
35 Так! Тебе он смешон, но это добрейший, какого
в свете не встретишь, но друг он тебе, и гений великий
скрыть под его необтесанным телом. Попробуй: встряхни-ка
сам ты себя, и в тебе засеяла, может, природа
или дурная привычка много пороков, затем, что
40 Если не выжжешь огнем, зарастет папоротником поле.
Речь веду я к тому: как влюбленный, который не видит
гнусной подруги своей недостатков, подобно слепому,
даже, напротив, прельщается ими, как Бальбин полипом
Ганны, хотел бы, чтоб так заблуждались мы в дружбе, и верю:
45 даст заблужденьям таким добродетель прекрасное имя!
Если и есть недостатки в друзьях, наш долг укрывать их,
как укрывает отец недостатки детей. Он не скажет:
«Сын у меня такой-то: кривой, косолапый, горбатый,
карлик точь-в-точь как Сизиф-недоносок»; напротив, найдет он
50 нежное имя пороку птенца своего дорогого.
Так поступайте: ваш друг скуповат  бережливым зовите;
может быть, любить похвастать и этим немного докучлив 
хочет друзьям он понравиться. Может он жесткий и слишком
вольный в приемах, скажите: прямой и твердый характер!
55 Если без толку горяч, пусть будет пылкого сердца.
Так-то я думаю, связана раз, не развяжется дружба.
Мы ж искажаем, напротив, и добрые качества, рады
чистый сосуд загрязнить. Кто с нами добр и уступчив,
слабым того называем, а кто осторожно расчетлив,
60 мы говорим: он ленивый и вялый. Другой избегает
ловко сетей и не даст никому себя на обиду
(умному трудно и жить иначе на свете, где много
зависти злобной сокрыто, где все преступленья возможны) 
вместо того, чтоб назвать человека такого разумным,
65 опытным, мы называем его лукавым и хитрым.
Кто, по душе простак (каким во всякое время
я тебе, Меценат, охотно являлся), случайно
речью какою-нибудь углубленному в чтенье иль в мысли
вдруг помешает  об том говорим мы, что просто ни капли
70 нет в нем здравого смысла. Увы! Как легко и безумно
против самих же себя изрекаем мы суд беспощадный.
Всякий из нас уж в пороках родится, а лучший  кто носит
меньше их при себе. Мой друг дорогой, как и должно,
пусть пороки мои и добрые качества взвесит.
75 Если ж последних он больше найдет, то к ним да наклонит
он и любовь, а хочет и мной быть любимым подобно,
взвешу его я на тех же весах; кто сам не желает,
чтобы гнушались друзья его желваками, обратно
пусть он и им прощает их бородавки: так точно
80 каждый, кто просит прощенья у нас, да получит прощенье!
Если скажу, наконец, как от многих пороков, в которых
мы уж увязли по глупости, сил нет избавиться также
нам и от гнева, зачем ко всему не приложит рассудок
меру свою или вес, чтоб согласно самого дела
85 было всегда наказанье с проступком самим сообразно.
Кто слугу своего за то, что, когда приказали
блюдо снять со стола, облизал он объедки
рыб и похлебку горячую выпил, за это велел бы
вдруг пригвоздить ко кресту, то сказал бы всякий разумный,
90 что господин такой самого Лабеона безумней.
Что ж? И не больше безумства в тебе, не больше порока?..
Друг пред тобой провинился немного; его не простивши,
Грубым надо прослыть дикарем; тем не менее, злобный,
ты его ненавидишь; бежишь, как должник от Руфона,
95 бедный должник, который, лишь только календы наступят,
ежели денег себе не добудет, чтоб мог хоть процентов
сделать уплату, должен, как пленник вытянув шею,
смирно сидеть и разные кислые повести слушать.
Друг мой, упившись, грешок сотворил на постели, он вазу
100 хитрой работы Эвандра разбил, или с блюда голодный
Стибрил цыпленка, которого сам я себе приготовил...
Разве он мил мне за все это менее будет? Но что же
сделаю я, когда он украл, иль врагам моим выдал
то, что доверил ему я, когда не исполнил обета.
105 Те, которым казалось, что все преступления равны,
Сами блуждают во мраке, лишь истины дело коснется.
Чувство и нравы противятся этому: самая польза,
Мать, если можно назвать ее так, законности, правды.
В те времена, как выползли первые твари из глины,
110 скот безобразно немой, за берлогу свою и за желудь
прежде дралися когтями они, кулаками, а после
палками; после же ввел и другое оружье обычай.
Там, наконец, и слова найдены, чтобы чувства означить,
всем предметам названья даны. Тогда постепенно
115 стали они от войны удаляться, начали строить
и укреплять города, положили законы, чтоб не был
вором никто, иль разбойником, иль нарушителем брака.
(Женская прелесть была уж, известно, и прежде Елены
самою гадкой причиною распрей; только безвестной
120 смертью погибли, никем не воспеты, которых, подобно
с стаде быку, убивал другой посильнее в то время,
Как разъяренные слепо они предавались Венере.)
Страх беззаконья закон произвел  должны мы сознаться,
пусть только свитки времен разовьем и летопись мира.
125 Также сознаемся в том: одна природа не в силах
зло отделить от добра, различить, чего избегать нам
или к чему нам стремиться  словом, неправду и правду.
Нас не уверит и тот, кто умствует, будто бы то же
самое будет: в саду ли чужом оборвать молодые
130 веточки, храм ли в ночи обокрасть святотатной рукою.
Нужен, значит, закон, который назначил бы меру
всем наказаньям согласно того, как велики проступки,
чтоб беспощадным кнутом не казнить достойного плети.
Если же будешь ты розгами сечь заслужившего палки,
135 я не дивлюсь, что скажешь: разбой, воровство и другие
все преступленья равны; а дали бы власть тебе люди,
Все бы большое и малое ты под уровень срезал.
Если мудрец есть богач, и сапожник отличный, и первый
В мире красавец, и царь  так зачем того еще жаждать
140 Что уже есть у тебя? «Не так ты понял любезный»,
он ответствует мне: «Хризипп, отец наш, глаголет:
«Мудрый себе сапогов не делает; мудрый, конечно,
тоже не шьет башмаков, и все таки мудрый  сапожник».
  Как же?  «А так же: когда Гермоген и слова не скажет,
145 все же он будет отличный певец! И Альфен пройдоха,
бросав орудье бритья, и лавку свою заперевши,
все же цирюльником был! Подобно этому мудрый
первый, во всяком искусстве мудрец, и царь он так точно».
О, без сомненья великий ты царь!.. Посмотрел бы, как будут
150 бороду дергать твою шалуны мальчишки, и, если
палкой ты их не разгонишь, они окружат отовсюду,
будешь напрасно ты рваться и лаять, мудрец несравненный.
Кончить пора! Скажу еще только: ступай себе в баню,
царь, умыться за квадрант  и верь: никого не найдется
155 в свите твоей, исключая Криспина беспутного. Мне же,
други мои, да простят прегрешенья, какие, быть может,
я по глупости сделаю  рад от сердца обратно
их недостатков не видеть  и твердо уверен, что так я
буду счастливее частным лицом, чем ты с твоим царством!

Водовозов В. И., «Переводы в стихах и оригинальные стихотворения», СПб., 1888, с. 309314.

Третья сатира первой книги.


Ст. 3. Тигеллий. Певца Тигеллия Гораций описывает во 2-й сатире 1-й книги. Это был человек недальнего ума, но гордый и чванный. Сардинец прибавлено недаром: когда Семпроний Гракх завоевал Сардинию, то погнал почти всех жителей в Рим на продажу; их было так много и они были так плохи, что явилась пословица: «Сарды на продажу  один другого хуже».

Ст. 6. От яиц до яблок. Это значит: от начала до конца пира. Яйца подавались прежде всего, яблоки служили десертом.

Ст. 22. Мэний. Этого Мэния описывает Гораций в письме к Нумонию Вале. Схолиаст охранил о нем следующий анекдот: Однажды в Новый год увидели, как он громко молится в Капитолии о том, чтобы ему иметь 4000 долга. Его спросили о причине такой странной мольбы. «Пусть только Юпитер услышит меня! Я тогда имел бы в выигрыше 50 проц., потому что должен 8000», отвечал Мэний.

Ст. 37. Под его необтесанным телом. Некоторые полагают, что здесь Гораций намекает на Виргилия.

Ст. 49. Сизиф был любимый карлик М. Антония. Держать при себе карликов было тогда всеобщим обыкновением.

Ст. 90. Лабеона. Неизвестно достоверно, о каком Лабеоне тут речь. По смыслу выходит, что это был человек жестокого и грубого нрава.

Ст. 95. Календы у римлян называлось 1-е число каждого месяца, когда совершалась уплата долгов. Руфон, как видно, был сочинитель, которого повести слушали только должники, желавшие отсрочки.

Ст. 100. Эвандра. Эвандр был известный в то время скульптор, привезенный пленником в Рим после победы над Антонием.

Ст. 109 и сл. В те времена, как выползли первые твари из глины... С этого места начинается опровержение мнения стоиков, утверждавших, будто все преступленья одинаковы уже потому, что они преступленья. Гораций для этого выводит, как постепенно образовывались люди, пока, наконец, явились у них понятия о законности и правде. В происхождении людей он следует системе Эпикура, развитой у Лукреция. Эта система была тогда во всеобщем веровании.

Ст. 141. Хризипп, отец наш, глаголет. Хризипп, глава стоиков, следовал после Клеанфа; он был в особенном уважении у этой секты. Из множества написанных им книг не дошло до нас ни листочка. Он, т. е. стоик.

Ст. 144. Гермоген. Гермоген Тигеллий, об котором говорено выше.

Ст. 152. И лаять. Намек на сродство стоической и цинической школы: название последней производили от греческого слова: κύων (собака).

Ст. 154. Квадрант  четверть асса, мелкая монета.

Ст. 155. Криспина. О Криспине смотр. 7-ю сатиру II-й книги.


serm. i vi non quia, maecenas, lydorum quidquid etruscos...


Нет никого, Меценат, между лидян, в Этрурии живших,
кровью тебя благородней: вождем легионов великих
некогда был у тебя по отцу и по матери предок.
Но, как обычай у многих, ты с гордостью носу не вздернешь,
5 встретив людей, по рожденью ничтожных, каким пред тобою
я, например, сын раба, отпущенного только на волю.
Ты разбирать не захочешь, какого кто роду, лишь был бы
всяк благороден по сердцу  и в этом ты прав, потому что
прежде уж Туллия, сына рабыни, венчанного царством,
10 жило немало людей хоть и вовсе незнатных, но честных,
доброю славой достигнувших почестей важных при жизни.
Левин, напротив, потомок Валериев, рода, что с трона
свергнул Тарквиния Гордого, даже и асса не стоит.
Так оценил и народ, который, как знаешь, без смысла
15 часто дает недостойным почет, перед именем громким
в прах изгибаться готов и немеет в тупом удивленьи
от родословных картинок и титулов. Что же нам делать,
так далеко и во всем от толпы отдаленным? Пускай бы
вздумал народ отличить и возвысить Левина больше,
20 чем благородного Деция, если б он снова явился;
пусть цензор Аппий меня из сената изгонит за то, что
не был отец мой свободнорожденным. И дело! Зачем бы
в шкуре природной своей не сидеть мне спокойно? Но слава,
слава, увы, приковавши к своей колеснице блестящей,
25 всех за собою влечет, и не знатных, и знатных по роду.
Что помогло тебе, Тиллий, когда ты оставленный клавус
снова надел и трибуном назвался? Умножилась зависть:
будь же безвестным и частным лицом, ты ее бы избегнул.
Так уж ведется: едва кто, безумный, покроет колена
30 черною кожей, и клавус широкий на грудь свою спустит,
он отовсюду уж слышит: «Кто это? Кто его предки?»
Точно как если бы кто одержим был болезнию Барра,
то есть желал бы красавцем прослыть и расхаживал всюду,
чтобы девицы подробно узнали: каким он собою,
35 ноги, икры у ног хороши ли, и зубы, и волос 
также и тот, кто принявши высокую должность, клянется
печься о граде, о храмах богов, об Италии целой,
всем своим ближним приносит заботу расспрашивать: «Кто он?
Кто был отец его? Может, по матери низкого рода?»
40 Сын Дионисия, Сиры и Дамы? Бросать ты дерзаешь
граждан с Тарпейской скалы или Кадму на суд посылать их?
«Что же, товарищ мой, Новий, так целой ступенью спустился:
был уж отец мой в том званье, которого ныне достиг он».
Так! А поэтому ты и забрал себе в голову, будто
45 Павел уж ты иль Мессала! Зато ведь, как съедутся разом,
три похоронных процессии, двести повозок на площадь,
так загорланит твой Новий, что труб и рогов не услышишь.
Это ведь тоже не шутка! Теперь я к себе обращаюсь.
Сын я раба, получившего волю, и все меня колют,
50 сыном раба называя; теперь, потому что я близкий
твой, Меценат, собеседник, а прежде  что, бывши трибуном,
римским владел легионом, хоть то и другое различно.
Прав, может быть, кто завидует в почести мне, но неправо
дружбе с тобою завидовать: чуждый заразы тщеславья,
55 ты лишь достойных себе избираешь, и то осторожно.
Я не могу себе в счастье вменить, что по случаю только
стал тебе другом: судьба не была тут нисколько подмогой.
Кто я таков, уже прежде сказал несравненный Виргилий,
после и Варий тебе. Задыхаясь от робости, помню
60 я пред тобою предстал, молчаливый; еще не давала
мне языка развязать застенчивость детская. Скромно
все я по правде тебе рассказал; я не выдумал, будто
был очень славным отец мой и сам на коне сатурейском
села свои объезжаю. Ты, по обычаю, кратко
65 мне отвечал. Я ушел, и потом через месяцев девять
снова ты призвал меня и в число друзей твоих принял.
Да, я хвалюсь, что пришелся тебе по душе; различаешь
ты благородных от низких не знатностью предков, а чистым
сердцем и самою жизнью. Скажу же я: если быть может,
70 кроме немногих простительных слабостей нашей природы
(так и в прекраснейшем теле найдутся родимые пятна),
прямо иду в остальном, и никто справедливо не может
в скупости гнусной иль в грязном разврате мне сделать упрека,
если душой непорочен (пускай уж себя выхваляю),
75 если друзьям еще дорог  всему мой отец был причиной.
Малым достатком владея, не думал он сына отправить
к Флавию в школу, куда величавые юноши ходят,
сотников важных потомки, с доскою и сумкой под мышкой,
чтобы высчитывать, сколько придется процентов на месяц.
80 В Рим он решился везти меня, чтобы наукам, которым
учат детей своих всадник, сенатор, и я научился.
Если б одежду мою и меня провожавшую свиту
кто из народа увидел тогда, то сказал бы, что это
я расточаю наследство богатое предков.
85 Сам он, помимо всех воспитателей, бдительным стражем
был для меня, и чего же еще? Сохранить в моем сердце
стыд он успел, красоту добродетели, стыд перед всяким
мало поступком худым, но даже попреком в поступке;
он не боялся, что могут его осудить, если после
90 буду простым я глашатаем, или, как он, при таможне
малым слугою, и я не пожалуюсь верно за это.
Вся, напротив, ему похвала и признательность сердца.
Нет! Я не буду краснеть за такого отца, если только
каплю рассудка имею; подобно другим, не скажу я,
95 что не моя уж вина, отчего благородных и славных
нет у меня между предками; так защищаться не стану.
Все мои мысли и речи на это совсем не похожи.
Если бы даже природа велела в известные сроки
снова начавши оконченный век, выбирать по желанью
100 новых для большего блеска родителей, пусть кому надо
новых желает себе; но, моими довольный, я все же
не взял бы предков, высоких по сану, по знакам отличья.
Глупый во мненьи толпы, может, буду в твоем я разумным,
что непривычной мне ноши поднять не желаю на плечи.
105 Нужно мне было бы жить на открытую ногу, и много
разных знакомств заводить, и таскать непомерную свиту,
чтоб одному уж не ехать ни странствовать, ни на прогулку.
Нужно бы множество слуг содержать, лошадей, колесницы.
Ныне же смело могу я поехать на маленьком муле,
110 только сам-друг с чемоданом дорожным, пожалуй к Таренту,
этого мне в преступленье никто не поставит, как, может,
Тиллий, тебе, когда, на возвратном пути из Тибура,
пять только слуг за тобою, за претором, следуют скромно.
С винным сосудом и судном в руках, и, конечно, большая
115 выгода в этом моя пред тобой, знаменитый сенатор,
как и в сравненьи с другими. Куда меня страсть ни потянет,
я отправляюсь один; разузнаю подробно на рынке
цену муки и капусты; бываю и в парке, приюте
разных плутяг; вечерком и по площади часто гуляю,
120 слушаю враки гадальщиц, а после домой возвращаюсь.
Вот и пырей, и горох уж готовы, и блюдо с блинками.
Трое рабов уж хлопочут об ужине; вместе с циатом
два лишь бокала стоят на столе из белого камня.
Тут же сосуд полоскательный, старый кувшинчик, да чашка 
125 все посуда кампанская... После в постель я ложуся,
вовсе о том не заботясь, что завтра чуть свет, уж с поклоном
к Марзию должно идти, и как сам ободранный Марзий
жалко при взгляде на Новия младшего корчит гримасу.
Сплю до девятого; после опять где попало шатаюсь
130 или читаю, пишу, что по сердцу; мажуся маслом,
только у ламп не краду его, грязному Натте подобно.
После, как солнце пригреет сильней, утомленный игрою
в мячик, с Поля иду я купаться. Обедаю скромно;
ем сколько нужно, чтоб на день себя обеспечить, не больше;
135 Дома потом забавляюсь. Вот жизнь беззаботная смертных
тех, что не знаю тяжелых, мучительных грез честолюбья!
Думаю, так проживу я гораздо приятней, чем если б
квесторы были отец мой, и дед мой, и дядя.

Впервые: «Журнал Министерства народного просвещения», СПб., 1859, № 4, отд. 2, с. 1620.

Шестая сатира первой книги.

Между многими сатирами Горация, служащими к характеристике собственной личности поэта, настоящая сатира наиболее замечательна. Автор ее рассказывает о своем происхождении, воспитании и положении в свете.

Надо знать, что, вслед за победою Августа, политическое сословие Рима заметно изменилось. Падение республиканской партии вело за собою унижение многих знатных старинных родов. Вместо их являются на сцене или малоизвестные до того времени фамилии всадников, или совершенно новые люди (homo novus), часто дети вольноотпущенников. Между тем аристократическая гордость еще не угасла в крови римской. Сам Меценат (как видно из сатиры Горация) не прочь был похвалиться древностью рода. Меценат, однако, содействуя планам Августа, уже следовал иной политике. Политика эта состояла именно в том, чтобы возвышать людей ничтожного происхождения. Такие люди, обязанные всем Цезарю, естественно составляли самую сильную его парию. Август умел в этом случае соблюсти свои выгоды и кстати прослыть покровителем талантов. Понятно, почему и Гораций, будучи сыном вольноотпущенного, помимо своих личных заслуг, всегда мог быть отличен Меценатом к жестокой обиде разных Валериев и Туллиев. Еще оставшиеся потомки старинных родов очень недружелюбно смотрели на подобное предпочтение. Негодуя на их закоснелую гордость, и в то же время благодарный новым своим покровителям, Гораций в настоящей сатире представляет Мецената как идеал истинного благородства, а с другой стороны публично защищает выгоды своего плебейского происхождения. Как ни странны кажутся подобные демократические чувства в стихотворении, посвященном Меценату, их выражение вполне соответствовало духу господствующей власти, которая стремилась казаться более народною, чем аристократическое господство древней республики.

Гораций, родившийся в 689 году после основ. Рима (65 до Р. X.), двадцатидвухлетним юношей начальствовал легионом в сражении при Филиппах, под знаменами Брута, с которым за два года перед тем познакомился в Афинах. После смерти Брута и Кассия он воспользовался всеобщей амнистией и возвратился в отечество. Не имея других средств пропитания, он должен был вновь обратиться к литературе, которую оставил со времени своего выезда из Афин. Это дало ему случай познакомиться с Виргилием и Варием, а они несколько раз говорили о нем Меценату; по мнению Виланда, не ранее 715 года осторожный Меценат наконец пожелал увидать Горация. Это первое свидание кончилось ничем. Прошло еще девять месяцев, в которые знаменитый вельможа Августова века, вероятно, окончательно уверился в добронравии поэта, несколько заподозренного в участии в недавних еще делах Брута. Дружелюбные заботы Виргилия и Вария, а также и искренность Горация в его новых убеждениях произвели свое действие не прежде 716 года; Меценат окончательно принял поэта в число друзей своих. Благодарственная сатира могла быть написана не слишком долго спустя после этого, около 717 года (за 37 лет до Р. X.).

Гораций в начале ее прославляет род Мецената, происходившего от Лукумонов, царей этрусских. По известию Геродота, этруски происходили от лпдийской колонии, которую Тиррен, сын царя Атиса, привел в Италию. Оттого и предки Мецената названы у Горация лидянами. Они некогда повелевали великими легионами. Все это относится к сказочным временам. На самом деле имя Мецената ни разу не встречается слишком заметным в летописях Рима. Восхваляя скромность своего покровителя, поэт делает сравнение между Сервием Туллием, который, родившись от рабыни в дому Тарквиния Приска, одними личными достоинствами достиг престола, и Левином, из дома Валериев, который, несмотря на знатность рода, никогда не мог, по причине своего распутства, как извещает схолиаст, подняться выше звания квестора. Между тем дом Валериев считался одним из самых благородных в Риме. Известен Валерий Попликола, избранный в консулы вместе с Юнием Брутом за свое участие в изгнании Тарквиния Гордого. В противоположность Левину выставлен еще Деций Мус, известный своим самопожертвованием в войне с латинцами; надо полагать, что он также был homo novus (новый человек).

Сатира вообще направлена против древней республиканской аристократии. В пример боярского высокомерия и неумеренной страсти к отличиям приведены еще Аппий Пулькер, который, бывши в 702 году цензором, исключил из сената многих лиц за то, что они были дети вольноотпущенных, и Тиллий, название, по всей вероятности, вымышленное, но заключавшее в себе намек на кого-нибудь из современников Горация. Тиллий, хотя и не имел богатства и прав на звание сенатора по своему безвестному происхождению, как видно, всеми силами добивался высокой чести носить широкий клавус. Этот обычай отличать себя от толпы внешними украшениями, вероятно, зашел в Рим с востока. Клавус означал пурпурную полосу на тунике и был принадлежностью римских всадников и сенаторов. Всадники носили узкую полосу (angusticlavii), сенаторы  широкую (latus clavus). Клавус, первоначально бывший украшением одних патрициев, во времена империи уже раздавался всем, по произволу Цезарей. При Августе этого преимущества можно было достигнуть получив звание военного трибуна. Вероятно также, что кандидаты на сенаторские места надевали клавус, но должны были оставлять его в случае неудачи. Так можно судить по словам сатиры: «Что помогло тебе, Тиллий, когда ты вновь надел оставленный клавус» (sumere depositum clavum). Тиллий уже принадлежал к числу честолюбцев нового века. Правда, чрез распространение почестей уравнены были все состояния; но, с другой стороны, народ заразился страстишкою к внешним отличиям, которыми скоро стали награждать уже не по достоинству, а за лесть и подслуги. Однако Гораций, мимоходом намекая и на эту порчу нравов, более восстает на аристократическую гордость. По его словам, сын Дионисия, Сиры или Дамы (обыкновенные имена рабов в Риме) возбуждал против себя всеобщие крики негодования, если достигал такой силы, какую во время поэта имел неизвестный нам уголовный судья Кадм, определявший преступникам в казнь низвержение со скалы Тарпейской. Скала эта находилась на южной оконечности Капитолийской горы и получила название от Тарпейи, известной в древние времена своей слабостью к предводителю Латинян, Тацию, которого она впустила у самого этого места в ворота. Любопытно, что Гораций говорить здесь о Тарпейской скале таким тоном, как будто в его век ничего не изменилось от древних времен республики. Но родовая спесь так была сильна, что какой-нибудь Новий, сын вольноотпущенного, уже считал себя более достойным почета в сравнении с другим Новием (т. е. новым человеком), простым вольноотпущенным.

Осмеяв глупое тщеславие, Гораций распространяется о своих отношениях к Меценату и о своей тихой, умеренной жизни. Меценату, конечно, приятны были намеки на древность его рода, ведущего свое начало с самого основания Рима, но еще приятнее было слышать похвалу образцовой скромности и поучительной осторожности, с которыми он избирал себе друзей, хотя и не знатных, но чистых сердцем. Перед ним не нужно было гордиться, выдумывая, будто объезжаешь на коне сатурейском свои села: это значило бы показать себя провинциалом, каким-нибудь жителем южной Италии, где находился городок Сатуреум (близ Тарента), славный своими конями. Ему не запинаясь можно было сказать, что отец твой libertus (вольноотпущенный). Но, упомянув об этом, Гораций, как добрый сын, высказывает свою благодарность за данное ему воспитание. Отец его, будучи сам незначительным таможенным приставом в Венузии (exactionum exactor), собрал весь свой маленький достаток и привез сына на обучение в Рим. Он не хотел отдавать его в счетную школу Флавия, несмотря на то, что вся провинциальная знать городка Венузия отправляла туда детей своих. Это глубокое убеждение в пользе науки, конечно, доказывает необыкновенно здравый смысл отца Горация. Поэт, избавленный от необходимости поддерживать знатность рода разными требованиями этикета, ведет самую беспечную жизнь. Он один, без свиты, скитается в цирке и по форуму, где собирались разного рода фокусники, продавцы амулетов, гадатели и паяцы. Потом, когда он возвратится домой, трое слуг приготовляют ему ужин (один из них, structor, был поваром, другой, pocillator, виночерпием). Иметь трех слуг для стола, при римской роскоши, считалось величайшею умеренностью. На столе у поэта стояло всего два бокала (один для вина, другой для воды) и циат, ковшичек, заключавший в себе не больше глотка и служивший для смешения вина с водою. Римляне употребляли циат для тостов; его необходимо было столько раз наполнить вином, сколько имен в букве. После ужина поэт ложится спать, не заботясь о том, чтобы на другой день рано утром идти на площадь, где рядом со статуей сатира Марзия, с которого некогда Аполлон содрал кожу, стояли столы римских менял и банкиров. Ему не придется, как Марзию, делать гримасы при встрече с банкирами, подобными Новию младшему. Эту умеренную жизнь Гораций ставит в образец подражания тем, которые слишком наклонны к почестям.


Ст. 22. Не был отец мой свободнорожденным. Здесь Гораций странным образом смешивает старый порядок вещей с новым. Он с большим презрением говорит о народе, среди которого явилось множество лиц, самим же поэтом возвеличенных, каковы: Люцилий, Сципион, Мессала и проч. С которых пор завелся обычай давать почет преимущественно недостойным? Без сомнения, здесь надо разуметь народ, уже испорченный владычеством триумвиров и самого Августа.

Ст. 30. Черною кожей. Патриции и сенаторы отличались от других также тем, что носили род ботфорт, сделанных из черной самосской кожи.

Ст. 32. Барра. Барр  лицо, нам неизвестное. Гораций описывает петиметра своего времени.

Ст. 37. Печься о граде, о храмах богов, об Италии целой. Здесь, вероятно, намек на самую форму присяги.

Ст. 55. И то осторожно. Гораций здесь как будто признается, что он прежде был избран трибуном не по заслуге. Смысл выходит тот, что Меценат не ошибался, подобно Бруту.

Ст. 64. Села свои объезжаю. Меценат, вероятно, этому бы и не поверил бы, тем более что Виргилий и Варий уже наперед сказали, кто таков Гораций. Но здесь одна только насмешка над хвастунами.


serm. ii i 'sunt quibus in satura videar nimis acer et ultra...


[Г.] Многим кажусь я не в меру уж дерзким в сатире, и даже
смело закон преступаю. Другие, напротив, считают
слабым, что ни пишу я, и думать готовы, что смело
тысячу в день накропаешь подобных стишонков. Требаций,
5 что мне тут делать, скажи? [Треб.] Замолчи. [Г.] То есть, думаешь, вовсе
мне уж стихов не писать? [Треб.] Точно так. [Г.] Пропади я! Что правда, то правда;
лучше всего это было бы, только вот сна не имею.
[Треб.] Кто страдает бессонницей, должен, обмазавшись маслом,
три раза Тибр переплыть и на ночь вином натереться.
10 Или уж если к писанью в тебе таковая горячка,
лучше воспой о победах великого Цезаря; щедро
будет твой труд награжден. [Г.] Ах, отец мой! И рад бы, да сил-то
хватит ли? Разве уж всякий способен описывать грозные копья
воинских строев, со сталью в груди погибающих галлов,
15 или избитых в сраженьи, с коней упадающих парфян?
[Треб.] Мог бы, однако, представить его справедливым и сильным,
как Сципиада разумный Люцилий. [Г.] Сумею, конечно,
пусть только случай представится; если ж не вовремя будут
Флакка слова прикасаться к отверстому Цезаря слуху,
20 даст он почувствовать разом, что ездить на нем не пришлося.
[Треб.] Лучше уж это, поверь, чем колоть безрассудно стихами
то Пантолаба-обжору, то Номентана-гуляку.
Ты вот его и не трогал, а он за себя уж трепещет.
Он уже враг твой заклятый. [Г.] Да что же мне делать? Милоний
25 пляшет, чуть в голову брага ударит,  и свечи двоятся.
Кастор пристрастен к коням, а близнец его к боям кулачным.
Что голова, то и склонность. А мне так утехою служит
в стройные стопы слова замыкать. Мне примером Люцилий.
Оба его мы не стоим. Как верным приятелям, книгам
30 тайны свои он всегда доверял. К ним одним прибегал он,
грустный, веселый, среди неудач или в счастьи нежданном.
Там и вся жизнь старика, как в картине, богам посвященной,
ясно раскрыта. Его-то следами иду я, луканец
или апулец, не знаю; граничат обоих владенья,
35 где колонист венузийский пашет; его поселили
здесь, по преданью старинному, после изгнанья сабеллов,
чтобы пустые поля не достались врагам на добычу;
Риму ж грозили в то время войною, не помню, апульцы
или луканцы... Как бы то ни было, острый мой грифель,
40 верь, ни одной не затронет души. Остается при мне он,
меч, сокрытый в ножнах, а зачем обнажать его буду
там, где разбойников нет? О Юпитер, отец и владыко!
Лишь бы враги не вредили мне, пусть лучше меч мой заржавит.
Жажду я только покоя, но горе тому, кто зацепит;
45 (всем говорю я, что лучше не трогать) заплачет он горько,
и загремит о несчастном по целому городу слава.
Сервий разгневанный тяжбой грозит, а Канидия ядом,
чем удружила когда-то супругу Альбуцию; Турий
горем великим тому, кто попал бы к нему на расправу.
50 Чем только кто силен, тем врагам и страшит, повинуясь
в этом природе могучей; так точно и я поступаю.
Волк зубами грызет, а вол бодает рогами;
есть уж в природе у них побужденье такое. Поверь мне,
мать развращенного Сцевы могла бы пожить; на злодейство
55 вряд поднялись бы его непорочные руки, а это
так же ведь чудно, как то, что волк не лягает копытом,
вол не кусает зубами; к несчастью, открылась возможность
зелья в мед подмешать, и исчезла со света старуха.
Словом скажу: ожидает меня безмятежная старость,
60 или уж смерть надо мною черным крылом своим машет,
буду богат или беден, останусь ли в Риме, пойду ли
волею рока в изгнанье, в каком ни явилась бы цвете
ткань моей жизни  я буду писать. [Треб.] Как удастся, мой милый!
Страх за тебя! Берегись, чтобы кто из друзей твоих знатных
65 вдруг не обдал морозом тебя... [Г.] Почему же? Люцилий
первый решился стихи сочинять в этом роде; он смело
шкуру с порока скрывал, которой себя прикрывают
люди, снаружи умытые, в сердце же полные грязи.
Что ж? Оскорбился Лелий и тот, кто славное имя
70 взяв Карфаген, приобрел по заслуге, иль, может быть, Метелл,
им уязвленный, и Луп, перед всеми осмеянный горько,
очень скорбели? О нет! Он первейших из граждан народа,
весь он народ за собою увлек, потому что
был он лишь другом добра, лишь друзей добродетели другом.
75 Славный когда Сципион или кроткий разумом Лелий
после свершенного подвига в тишь удалялись со сцены,
с ним любили беседовать, с ним, отбросивши тогу,
в разные игры играли, покуда капуста варилась;
сам же, каким бы я ни был (умом я и родом, конечно,
80 ниже Люцилия), все-таки зависть, хотя против воли,
в том не сознаться не может, что жил я со знатными в дружбе.
Так-то остря на бессильного зубы, сверх чаянья встретить
камень во мне... Разве, может быть, ты, премудрый Требаций,
в чем не согласен? [Треб.] И я ничего не возьму тут на зубы.
85 Только еще повторю: осмотрителен будь. По незнанью
можешь ты святость закона нарушить  бедовое дело!
«Кто на кого сочиняет худые стихи, по закону
предан будет суду». [Г.] И стоит предать за худые!
Ну, а когда кто хорошие пишет стихи, с одобренья
90 Цезаря? Что же, когда кто хулы достойное смело
выставит всем на позорище, сам непричастный пороку?
[Треб.] Правда, тогда расхохочутся судьи, тебя же отпустят.

Впервые: «Журнал Министерства народного просвещения», СПб., 1859, № 4, отд. 2, с. 711.

Первая сатира второй книги.

Начиная вторую книгу Сатир, Гораций имел намерение несколько сгладить впечатление, произведенное первою книгою, незадолго перед тем изданною в свет. С этою целью написана им первая вступительная сатира. Здесь, со свойственной ему рассудительностью и осторожностью, он особенно старается обезопасить себя против ухищрений врагов, которые легко могли оклеветать его перед римскою знатью, ему покровительствовавшею. Ему предстояло щекотливое дело: сохранить по возможности достоинство независимого писателя и в то же время не раздражить сильных мира. Гораций с большим умом достигает своей цели. Этому много способствовало с одной стороны то, что враги его были большею частию неважные люди, все глупцы или элодеи, уже совершенно упавшие в общественном мнении, а с другой и то, что он имел некоторое право называть сильных мира своими друзьями.

Враги Горация все тех же свойств, что и в сатирах 1-й книги: блюдолиз Пантолаб, Номентан обжора, пьяница Милоний, сутяга Сервий, Канидия, отравившая супруга, подьячий Турий, Сцева, способный только на скрытное злодейство; чтобы получить наследство, он подмешивает зелье в пищу старухи-матери, не имея твердости открыто совершить убийство. Живой интерес современности в кратких намеках Горация для нас совершенно потерян; почти обо всех упоминаемых им лицах мы знаем не более чем сколько можно догадываться по самым его сатирам. Но что в свое время эти намеки производили много шуму, видно из слов поэта: «Тот», говорить он, «кто меня заденет, будет плакать, и слава загремит об нем по целому городу». Естественно, что всякий из людей, подобных тем, которых затрагивал Гораций (а таких в Риме было немалое число), страшился за себя и старался препятствовать его успехам. Можно догадываться, что были и другие противники у поэта, люди старой республиканской партии, еще довольно сильной при Августе. Не прошло еще и семи лет, как поэт отстал от них, изменив прежним своим убеждениям. Они-то, вероятно, и считали «вялым и слабым», все что ни писал Гораций. Но, довольный своим успехом, поэт не обращал внимания на мнения этой партии, которая притом и не смела громко возвышать своего голоса. И так ему оставалось оправдываться в двух нареканиях:

1) Зачем, подобно Виргилию и другим поэтам эпохи, не восхваляет он могущественного Августа?

2) Зачем избрал он именно такой род стихотворений, в котором невозможно избегнуть оскорбительных намеков на лица?

На первый вопрос Гораций отвечает в настоящей сатире довольно уклончиво. Он говорит, что вовсе не чувствует призвания к эпической поэзии, а восхвалять мирные добродетели Августа еще не представилось ему случая. «Если же Флакк», говорит он про себя, «будет не вовремя льстить Цезарю, то этот, подобно неловко затронутой лошади, пожалуй, и лягнет порядком» (cui male si palpere, recalcitrat undique tutas). Август, холодный, хитрый, расчетливый, в то время еще стягивал власть в свои руки; называя себя представителем старинной республики, он действовал но всем правилам утонченного эгоизма, и его ни в каком случае нельзя было хвалить, как хвалил Сципиада мудрый Люцилий.

Отвечая на второй вопрос, Гораций ставить себе в образец этого Люцилия-сатирика, жившего за 50 лет до него. Люцилий, друг Сципиона Африканского Младшего и не менее знаменитого Лелия, пользуясь полною свободою сатиры, беспечно осмеивал таких сильных мужей, каковы были: Цецилий Метелл Македонский и Лентул Луп. Ему не грозил, как Горацию, закон 12-ти таблиц: «Si quis occentasset mala carmina, sive condidisset, quod infamiam faxit flagitiumque alteri, capital esto» (кто пропоет или сочинит дурные стихи, наносящее бесчестие и позор другому, тот подлежит уголовному наказанию); но не грозил только потому, что ни Метелл, ни Луп не считали оскорбительными его смешные шутки.

У Римлян был обычай, подобный тому, какой доныне сохраняется в католических землях. Люди, потерпевшие какое-либо бедствие, принося благодарность богам, выставляли в храме картины (tabula votiva), на которых изображалась вся история их жизни. Так мореходец изображал по порядку: счастливый выезд на корабле, потом бурю, потом крушение, наконец разные обстоятельства того, как он спасся и вышел на берег. Гораций и сравнивает с этими наивными рисунками набожных людей откровенные рассказы Люцилия в его сатирах.

Простодушная насмешка, которою, среди веселой болтовни, Люцилий, как будто ненарочно, поражал всем известные лица, вероятно была столь привлекательна, что даже осмеянные им люди охотно ему прощали. Гораций, если не ошибаемся, подражал ему именно в этом роде шутки, когда касался мимоходом пороков, как будто с целью объяснить свою совсем постороннюю мысль, а не с тем, чтобы осмеять их. По крайней мере не подлежит сомнению, что он представляет образчик болтовни Люцилия в том месте сатиры, где говорит о своем происхождении.

Но времена во многом изменились. Что дозволялось древнему сатирику, то опасно было высказывать при Августе. Уже близко было время, когда сатира, это лучшее и полнейшее выражение римской жизни, должна была замолкнуть под страхом изгнания и смертной казни. Комедиант Август (ссылаемся на собственные слова его перед смертью), дипломат Тиверий, идиллик Калигула, оратор Клавдий и лирик Нерон со своим философом Сенекою, который умел так же риторически умереть, как риторически жил, заняли исключительное место и на сцене, и в литературе. Около ста лет прошло, прежде чем совершенно высвободился из под гнета и высказался с двойною силою крепко закаленный римский юмор, которого девизом было: негодование (indignatio facit versum). Впрочем, во времена Горация еще можно было писать сатиру; но необходимость заставляла в этом оправдываться. Оправдания эти, как увидим далее, состояли в следующем:

1) Гораций приводит в пример Люцилия, который, хотя и затрагивал знатных людей, всегда был любим ими. Горацию тем легче избегнуть нарекания, что, будучи любим знатными людьми, он вовсе их не затрагивал.

2) Хотя Гораций и не так знатен родом, как Люцилий, и ниже его по таланту (в этом надо отдать справедливость скромности поэта), все-таки завистники должны сознаться, что живет он с людьми знатного рода и силен их дружбою и одобрением.

3) Гораций по заслуге казнит порок и пользуется высочайшим одобрением самого Августа, перед которым, конечно, безмолвен всякий закон.

4) Наконец, и это всего важнее, если бы даже Горацию грозили ссылка и немилость знати (на что однако завистники умного поэта вряд ли могут рассчитывать), то он не в силах отречься от страсти писать стихи, которая так же слилась с его природою, как привычка вола бодать рогами и обычай волка грызть зубами. Все выше изложенные нами мысли Гораций очень искусно излагает в живом разговоре с Требацием. Чтобы понять вполне сатиру, необходимо познакомиться с личностью Требация. Приводим для этого прекрасную характеристику Виланда, помещенную в его примечаниях к настоящей сатире:

«Кай Требаций Теста происходил из фамилии всадников, оставшейся в неизвестности; он первый возвысил свой род успехами в свете. Для молодого человека без имени и состояния предстояло два поприща в Риме: знание прав или военная служба. Требаций избрал первое, чрез что познакомился с Цицероном. Как своим искусством, так особенно ловкостью и приятностию в обхождении, Требаций очень понравился знаменитому оратору, который был еще не стар, когда он рекомендовал его Юлию Цезарю, в то время проконсулу Галлии. Место при Цезаре тогда представлялось золотым дном для всех искателей счастия. Требаций, конечно, так же был не прочь обогатиться, но легкомысленный, нетерпеливый, а, может, и слишком честный, не умел, как следует, понравиться своему новому патрону. Дело в том, что он имел в своем характере много сходного с Цицероном: в нем не было довольно твердости, чтоб всегда, без всяких уступок, действовать по своим убеждениям; но по природе он любил справедливость. На какую бы сторону ни склонялся он, его постоянно отвлекало вспять; но могли встретиться обстоятельства, в которых принять участия он не решился бы пи за какие блага. Таким образом случилось, что, несмотря на все свои обязательства в отношении к Цезарю, при начале гражданской войны, пристал он со своим другом Цицероном к партии Помпея, сам не зная каким образом и без надежды оказать какую-либо помощь падавшей республике. Поэтому ему скоро пришлось отдать себя на милость Цезаря. Цезарь действительно простил его. Этот урок, кажется, на него подействовал, и в остальную жизнь свою он более не вмешивался в политические дела. Судя по шутливому тону писем Цицерона, он был скорее человек светского, веселого нрава, приятный собеседник, чем адвокат в полном смысле слова. Цицерон по крайней мере нередко шутит над его наклонностями юриста, однако рекомендует его Цезарю как отличного человека. (Tibi spondeo probiorem hominem, meliorem virum, prudentiorem esse neminem. Accedit etiam, quod familiam ducit in jure civili). Эта практическая способность в делах, соединенная с остроумием и живостью характера, и доставила огромное уважение Требацию в глазах Цезаря. По той же, вероятно, причине он впоследствии легко сошелся с Меценатом, а через него и с Горацием. Несмотря на разность лет (Требаций был двадцатью годами старше Горация), юрист и сатирик как нельзя лучше могли сочувствовать друг другу по сходству характеров».

Действительно, в Требации находим мы тот же спокойный, утонченный юмор, ту же осторожность и уменье применяться к обстоятельствам. Из сатиры видно, что, кроме своих юридических наклонностей, он был страстный охотник купаться: средство, которое употреблял для укрощения сильных порывов души и на случай бессонницы. Лета, конечно, делали его во многом рассудительнее Горация. Может, и по собственному опыту жизни мог он предостерегать поэта, чтобы кто из сильных друзей вдруг не обдал его морозом (et majorum ne quis amicus frigore te feriat). Как законнику, ему также всего естественнее было убеждать цитатами из ХП-ти таблиц: «Кто напишет дурные стихи, тот подпадает суду». После всего этого нам становится понятным, почему Гораций избрал Требация собеседником в сатире, имевшей целью оправдать себя перед публикою, перед знатными друзьями и в то же время пригрозить врагам.


Ст. 9. Три раза Тибр переплыть и на ночь вином натереться. В подлиннике повелительные наклонения: «transnanto, habento», напоминающие слог преторских эдиктов.

Ст. 16. Мог бы, однако, представить его справедливым и сильным. Т.е. представить Августа могучим среди мира.

Ст. 20. Даст он почувствовать разом, что ездить на нем не пришлося. В подлиннике: recalcitrat undique tutus, «лягнет безопасный со все сторон» (т.е. до которого нельзя дотрагиваться).

Ст. 35. Колонист венузийский. Гораций был родом из Венузиума.

Ст. 39. Острый мой грифель. Римляне, как известно, писали стальною палочкой (stilus) на дощечке, натертой воском.

Ст. 55 и сл. Непорочные руки... Гораций в шутку называет руки Сцевы непорочными, потому что он открыто не убил матери, а тайком отравил ее.

Ст. 71. Перед всеми осмеянный горько. В подлиннике famosis coopertus versibus, «с головы до ног покрытый срамными стихами».

Ст. 80. Ниже Люцилия. Отец Горация, как известно, был вольноотпущенник, а Люцилий происходил из рода всадников.


serm. ii vii 'iamdudum ausculto et cupiens tibi dicere servos...


[Дав] Хотелось мне с тобой потолковать...
Вот, жду давно; да все не смел начать.
[Г.] Ты это, Давус? [Дав] Я, твой раб... Известно,
Я раб: служу поэтому так честно,
5 Что долго мне еще на свете жить.
[Г.] Что ж? Я тебе не вправе запретить,
На то декабрь: болтай себе свободно,
Когда уж предкам было так угодно.
[Дав] Послушай, брат. Большая часть людей
10 По шею грязнут в омуте страстей;
А прочие живут себе как знают:
Между неправдой и добром виляют.
Да вот хоть Прискус: скромно так одет,
Порой без колец явится он в свет;
15 Вдруг, смотришь, разом три кольца наденет
И сто раз в день свой клавус переменит.
Исчезнет вдруг из золотых палат...
Где, спросишь, был? А там, куда навряд
И пьяный раб заглянет. В стенах Рима
20 Развратным быть ему необходимо,
В Афинах хочет он ученым слыть,
И так, везде кружась, по ветру плыть.
А Воланерий франт? Беда какая!
Без рук остался. Вот, болезнь лихая:
25 Ведь не играть уж в кости... Не играть?
Слугу он нанял за себя кидать.
Люблю за это: знай во всем порядок.
Стал воровать  воруй же без оглядок,
Пить  пей, гулять  гуляй: на этом стой.
30 А то нет вовсе чести, милый мой,
Как человек, что час, меняться станет:
То вдруг узду опустит, то затянет.
[Г.] Я долго слушал. Скажешь, наконец,
К чему ты речь свою ведешь, подлец?
35 [Дав] Да о тебе я думал. [Г.] Что такое?
О мне, бездельник? [Дав] Хвалишь ты былое:
Все эти нравы дедовских времен,
Когда садил капусту Сципион.
Жаль точно  а случись такое чудо,
40 Что годы те вернутся, будет худо,
Сам скажешь ты, что худо... Почему?
Да так. Не веришь ты и сам тому,
Что громко хвалишь, иль отваги мало
В тебе стоять за правду, как пристало.
45 И словом: видишь грязь, а суешь нос.
О селах плачешь в Риме, а пришлось
В деревне жить, уж город величаешь:
Так постоянства ты ни в чем не знаешь.
Случись, тебя не звали на обед:
50 «Ах, то ли дело дома! Не во вред
И ешь, и пьешь... Свой уголок укромный
Всего дороже, и объять свой скромный
Всех яств мясных здоровее стократ:
Горох, пырей и сладостный салат,
55 И виноград, своей рукой взращенный», 
Так рассуждаешь ты, не приглашенный.
Вдруг Меценат прикажет вечерком
К себе придти  и на ноги весь дом
Уж поднял ты: «Эй, олухи! Живее!
60 Сдается мне: оглохли, ротозеи!»
Так ты орешь, свирепствуя, как зверь.
Гостям отказ  и Мульвий, чуть за дверь,
Тебя в досаде, на чем свет, ругает:
«Скотина сыть: голодного не знает!»
65 Ну, что ж? Ему подобный скажет сам:
«К чему скрываться мне по пустякам?
Не умствую по слабости рассудка
И существую только для желудка.
Мой чуток нос, и запах вкусных блюд
70 Я тонко знаю  да! Я праздный шут
И пьяница, пожалуй... Ты, дружище,
Такой же плут, а, может, и почище;
Других умеешь подымать на смех,
Как будто сам на свете лучше всех.
75 А ведь порок свой только под покровом
Припрятал ты, да скрасил пышным словом».
Так скажет Мульвий, а добавлю я:
Что если ты глупее и меня,
Хоть я тебе пятиста драхм не стою.
80 Не горячись, не двигай так рукою,
А выслушай-ка, что мудрец вещал
(Лакей Криспина все мне рассказал):
«Чужих вот жен ты сманиваешь вечно,
А Давус твой доволен первой встречной:
85 Для чьей спины, скажи, нужнее плеть?
Невмочь природы глупой одолеть,
Я справлюсь так иль иначе: всем смело
Гляжу в глаза  кому какое дело!
Ушел, и нет заботы мне о том,
90 Что, может быть, еще другой потом,
В сто раз меня богаче и моложе,
Туда заглянет мимоходом тоже.
А ты судья, иль раб, иль кто другой?
Отбросил перстень, тогу с плеч долой
95 И, надушившись, всадник величавый,
Укутался искусно в плащ дырявый...
Простым рабом казаться хочешь  что ж?
Ты на раба, сомненья нет, похож.
В чужую спальню крадешься ты вором...
100 Вдруг стал... Глядишь вокруг пугливым взором;
Зуб о зуб, давят грудь и страх, и страсть...
Дрожать колена... Экая напасть!
Ведь все равно: секут тебя плетями,
Иль на закланье в цирк идешь с рабами,
105 Иль в смрадный ящик заперт, где тебя,
Спасаясь, прячет милая твоя;
Согнувшись в три дуги, сидишь ты, жалкий,
А муж грозит еще судом иль палкой:
Законы вас обоих не щадят,
110 Но соблазнитель вдвое виноват.
Горда твоя матрона: цену знает
Того, что так не скоро уступает,
И не поверит сладеньким речам.
А ты, безумный, лезешь в петлю сам 
115 И вмиг попался... Как? О том не ведал;
Но в руки мужа гневного все предал:
Именье, жизнь и вместе с телом честь.
Иль, может, спасся? В яму снова лезть
Остережешься: опыт в том порукой...
120 Какой! Уж оступился, близорукий, 
И пропадешь... Не раб ли ты прямой?
Ну видано ль, чтоб даже зверь какой,
Прорвавши сеть, вернулся в сеть обратно.
Ты скажешь: «Я живу не так развратно».
125 И я не вор, как мимо ваз пройду:
Хоть золотых наставь, не украду.
Страх вяжет руки; дай им красть свободу;
Посмотрим, как удержишь ты природу.
Ты господин мне? Ты? А что людей,
130 А сколько самых мелочных страстей
Тобой владеют всюду и всечасно?
Пусть три, четыре раза громогласно
Тебя свободным претор назовет,
Все ж рабский страх в душе твоей живет.
135 Ты знаешь, так уж принято на свете:
Один имеет сан, тот чин, а третий
Лишь подчиненный. Несмотря на то,
Они все слуги, а тебе я кто?
Мне господин ты  это справедливо...
140 Ну, а другпм слуга! И так, не диво,
Что все тобою водят, в свой черед,
Как куклой на пружине, взад-вперед.
Кого ж назвать свободным? Кто владеет
Собою, кто пред смертью не бледнеет,
145 Кого ни бедность, ни позор ногтей
Не устрашат, кто царь своих страстей,
На суетные почести не падок,
В самом себе закончен, цел и гладок,
Так, что ничто его не возмутит;
150 Ему равно: он голоден иль сыт.
Скажи: из этих качеств что отыщешь
В тебе? Весь день за женщиной ты рыщешь,
А пять талантов требует она 
И все получит, выжмет все сполна:
155 За то, смотри, уж как тебе отплатит!
Порой водой холодною окатит
II выгонит за двери со стыдом...
Пождешь и снова призовет потом.
Да, наконец, опомнись: видеть больно...
160 Скажи: «Свободен я, терпел довольно...
Прочь эти цепи!» Нет, не можешь, нет!
От прежней воли уж пропал и след.
Твоей душой владыка темный правит...
Остановись: он вновь бежать заставит 
165 Вперед, вперед, все тою же стезей 
И грозно держит бич над головой!
Любуясь также Павзия картиной,
В восторге глупом или с важной миной,
Грешишь ли меньше моего? Готов
170 Спроста глазеть я несколько часов
На разные трактирные картинки 
Все Фульвия, Рутубы поединки,
Хоть, взявши просто уголь или мел,
Разрисовал свой брат их, как умел.
175 Бранишь меня за это бранью всякой:
Ленивец Давус, негодяй, гуляка!
А ты куда в художестве далек!
Ты самый тонкий древностей знаток.
Обжора я, чуть соблазнюсь немножко
180 На сковроде дымящейся лепешкой...
А ты, небось, возвышен так умом,
Что не пойдешь обедать в знатный дом.
Съесть лишнее мне был бы вред немалый...
Зачем? Да спину не согну, пожалуй.
185 А ты, как брюхо донельзя набил,
То думаешь  твоих достанет сил
Прображничать всю жизнь... Надейся смело!
Таскать откажут ноги это тело,
Растленное пороками совсем.
190 Слуга жестоко провинился тем,
Что променял на виноград суконку,
Стянув ее из бани потихоньку,
А барин, все именье растеряв,
В угоду глотке, остается прав.
195 Еще скажу я: был ли ты собою
Хоть раз доволен? Мучимый хандрою,
В досужный час не знаешь, что начать,
И был бы рад сам от себя бежать,
И заглушить желал бы хоть немного
200 Вином и сном больной души тревогу.
Напрасно все: повсюду за тобой
Следит сопутник беспощадный твой.
[Г.] Ах, если б камень... [Дав] Что с тобой, сердечный?
[Г.] Где стрелы? [Дав] Спятил ты с ума, конечно,
205 Или стихи кропаешь? [Г.] Сгинь ты с глаз;
Не то в работу запрягу сейчас.

Водовозов В. И., «Переводы в стихах и оригинальные стихотворения», СПб., 1888, с. 315320.

Вольный перевод седьмой сатиры второй книги.

У Римлян в средин Декабря месяца было празднование Сатурналий в память золотого века, когда в Италии царствовал Сатурн, и все люди были счастливы. В это время давалась рабам некоторая свобода говорить и делать что угодно. Иногда в шутку господа делались слугами и заставляли рабов своих разыгрывать роли барина. Давус, слуга Горация, воспользовался этим случаем, и, набравшись разной мудрости у привратника стоического философа, Криспина, вздумал наставлять своего господина. Надо заметить, что стоики в то время уже в значительной степени потеряли прежнее значение и обратились к цинизму, и Гораций нигде не пропускает случая их осмеивать. Давус здесь приписывает Горацию такие пороки, которых он верно не имел; зато другие, к кому прямо могли относиться слова раба, должны были почувствовать всю их едкость.


На сайте используется греческий шрифт.


МАТЕРИАЛЫ • АВТОРЫ • HORATIUS.NET
© Север Г. М., 20082016